Значение слова КАК СКАЗАТЬ

Найдите другие интересные слова

Введите слово в форму поиска, чтобы найти его значение

Например: город энергия релакс вариативный Самара
Сохрани в соц. сетях, чтобы не потерять!

Определение слова Как сказать в словарях

Новый толково-словообразовательный словарь русского языка Ефремовой

Как сказать что

предикатив разг. Оценка чего-л., какой-л. ситуации как сомнительных или таких, в которых говорящий не уверен.

Толковый словарь Ефремовой

Как сказать

как сказать предикатив разг. Оценка чего-л., какой-л. ситуации как сомнительных или таких, в которых говорящий не уверен.

Большой современный толковый словарь русского языка

Как сказать

предик. разг.Оценочная характеристика чего-либо как сомнительного или такого, в котором говорящий не уверен.

Изучайте больше слов

Слова которые можно составить из слова «как сказать»

Цитаты со словом «как сказать»

Я не вижу в этом ничего плохого. Ну почему. Мы всё время говорим, что нам надо использовать все возможности. Все структуры. В том числе и… и люди, которые занимаются бизнесом. Ну, а как же мы должны задействовать? Через чего? Что тут особенного? Я в этом ничего особенного не вижу. Решение принимает президент и правительство. Заявление, ну я просто могу сказать: жаль. Мне просто жаль времени. Даже времени вот сейчас объяснять эту ситуацию почему. Это обычная, мне кажется, игра. Непотребная по всему. По сегодняшним проблемам и времени. Чтобы мы могли сегодня выпустить такой мощный залп, как говорят, из-за того, чтоб кого-то куда-то назначили… Можно подумать, что у нас другого… других забот нет. Я этого не понимаю. Если это политическая игра, если это показуха, если она кому-то нужна, если она что-то решает или она если что-то делает, но только не делает не то, что нужно сегодня для России. Для страны. Мне так и хочется сказать: «Да люди! Не обращайте вы на это внимания». Не до этого нам. Не до этого нам сегодня. И сейчас. Во-первых, только-только как начинаем выходить на какие-то согласованные действия, только-только вышли. Ещё не… не провели даже первого заседания. И вот смотрите, — такое впечатление у меня сегодня, — для меня это было неожиданно. Что именно ждали какого-то момента, чтобы сразу тут. Разбежаться. Я убеждён, люди наши не понимают, что это такое даже. Что здесь происходит. Жаль ещё раз. Это игра. И я никак не могу её по-другому оценить. Никак по-другому не могу оценить. Человек будет заниматься проблемами… Чечни… Чечни. Я уже здесь, посмотрите, сколько времени. В этой… в этой, как говорится… здесь. Прокручиваю все эти проблемы. Ещё никто не пришёл ко мне и не сказал: «Виктор Степанович, дайте я позанимаюсь». «Пошлите меня туда». Или: «Направьте меня». Или: «Возьмите сюда». «Но я буду этим заниматься». Вот мне Рыбкин… Сегодня Иван Петрович. Сказал, что первый человек, который вот… без всяких. Сказали ему: «Чечня» — он: «Всё». «Буду, буду заниматься». Потому что эта проблема слишком серьёзная, и потом: что это такое? Мы какое государство? Мы говорим, нам нужно единение, нам нужно привлекать. Всех. Не привлекать, а вовлекать. В решение проблем. Мы тут же сразу врастопырку. «Он нам не нравится». Так мало ли кто мне не нравится? И нам. Нам что тут? Нам же не за столом сидеть. А нам дело надо делать. Вот что я не понимаю. И не приемлю, между прочим. Ещё только потому, что вот такой ещё раз залп, который сегодня выпустили… Я понимаю, что сегодня или завтра люди… а… значит, начнут думать о нас. У нас других забот нет. Как обсуждать, кого назначили зам… Заместителем. Секретарём. Совета безопасности. Убеждён, и не знают, что это за Совет. Совет. Советники. А решение принимает президент и правительство. И никто другой. Все остальные готовят советы. Советы. Решения. Что тут непонятного. И ещё: вокруг этого затеяли такие разговоры. Неправильно это. Дальше ехать некуда. Это вопрос правительства. Нам его нужно при… при… Не просто рассмотреть, надо понять в конце концов, что происходит в стране. А самое главное, что происходит здесь. В Москве. В ведомствах наших. Как организована работа. Приходится удивляться просто, просто удивляться. Вся информация, которая идёт, особенно всё, что плохо. А сегодня, слава богу. Проблем хватает. Их много. Идёт мгновенно. Зачастую идёт, как говорят, из хорошо информированных источников. Значит, мы с вами не информированы. За нас всё это делают. (Выступление после заседания правительства 30 октября 1996 года).

Виктор Степанович Черномырдин

Кутаясь в шаль, Маша дышала в открытую форточку и говорила, что все это нестерпимо, что нужно уезжать, просто бежать из этого города и из этой страны, спасаться, что здесь вся жизнь еще идет по законам первобытного леса, звери должны все время рычать, показывать всем и вся свою силу, жестокость, безжалостность, запугивать, забивать, загрызать, здесь все время нужно доказывать, что ты сильнее, зверинее, что любая человечность здесь воспринимается как слабость, отступление, глупость, тупость, признание своего поражения, здесь даже с коляской ты никогда в жизни не перейдешь улицу, даже на зебре, потому что тот, в машине, сильней, а ты слабее его, немощнее, беззащитнее, и тебя просто задавят, снесут, сметут, размажут по асфальту и тебя и твою коляску, что здесь идет испокон веков пещерная, свирепая схватка за власть, то тайная, тихая, и тогда убивают потихоньку, из-за спины, вкрадчиво, то открытая, явная, и тогда в кровавое месиво затягиваются все, нигде тогда не спрятаться, не переждать, везде тебя достанет топор, булыжник, мандат, и вся страна только для этой схватки и живет тысячу лет, и если кто забрался наверх, то для него те, кто внизу — никто, быдло, кал, лагерная пыль, и за то, чтобы остаться там у себя, в кресле, еще хоть на день, хоть на минуту, они готовы, не моргнув глазом, перерезать глотку, сгноить, забить саперными лопатками полстраны, и все это, разумеется, для нашего же блага, они ведь там все только и делают, что пекутся о благе отечества, и все это благо отечества и вся эта любовь к человечеству — все это только дубинки, чтобы перебить друг другу позвоночник, сначала сын отечества бьет друга человечества обломком трубы по голове, потом друг человечества берет сына отечества в заложники и расстреливает его под шум заведенного мотора на заднем дворе, потом снова сын отечества выпускает кишки другу человечества гусеницами, и так без конца, никакого предела этой крови не будет, они могут натянуть любой колпак — рай на небесех, рай на земле, власть народа, власть урода, парламент, демократия, конституция, федерация, национализация, приватизация, индексация — они любую мысль, любое понятие, любую идею оскопят, выхолостят, вытряхнут содержимое, как из мешка, набьют камнями, чтобы потяжелее было, и снова начнут махаться, долбить друг дружку, все норовя по голове, побольнее, и куда пойти? — в церковь? — так у них и церковь такая же, не Богу, но кесарю, сам не напишешь донос, так на тебя донесут, поют осанну тирану, освящают грех, и чуть только кто попытается им напомнить о Христе, чуть только захочет внести хоть крупинку человеческого, так его сразу топором по голове, как отца Меня, все из-под палки, все, что плохо лежит, в карман, лучше вообще ничего не иметь, чем дрожать и ждать, что отнимут завтра, все напоказ, куда ни ткни, все лишь снаружи, все обман, а внутри пустота, труха, как сварили когда-то ушат киселя, как засунули его в колодец, чтобы обмануть печенегов, вот мол, смотрите, нас голодом не заморишь, мы кисель из колодца черпаем, так с тех пор десять веков тот кисель и хлебают, все никак расхлебать не могут, земли же согрешивши которей любо, казнить Бог смертью, ли гладом, ли наведеньем поганых, ли ведром, ли гусеницею, ли инеми казньми, аще ли покаявшеся будем, в нем же ны Бог велить жити, глаголеть бо пророком нам: «Обратитеся ко Мне всем сердцем вашим, постом и плачем», — да аще сице створим, всех грех прощени будем: но мы на злое ъзращаемся, акы свинья в кале греховнемь присно каляющеся, и тако пребываем, посади цветы — вытопчут, поставь памятник — сбросят, дай деньги на больницу для всех — построит дачу один, живут в говне, пьянстве, скотстве, тьме, невежестве, месяцами зарплату не получают, детям сопли не утрут, но за какую-то японскую скалу удавятся, мол, наше, не замай, а что здесь их? — чье все это? — у кого кулаки крепче, да подлости больше, тот все и захапал, а если у тебя хоть немного, хоть на донышке еще осталось человеческого достоинства, если тебя еще до сих пор не сломали, значит, еще сломают, потому что ни шага ты со своим достоинством здесь не сделаешь, здесь даже просто бросить взгляд на улицу — уже унижение, ты должен стать таким, как они, чтобы чего-то добиться, выть, как они, кусаться, как они, ругаться, как они, пить, как они, здесь все будто создано, чтобы развращать, тому дай, этому сунь, а не дашь и не сунешь, так останешься, мудак, с носом, сам виноват, кто не умеет давать, тот ничего не получает, кому нечего воровать, тот ничего не имеет, кто хочет просто честно жить и никому не мешать, тот и вздоха не сделает, и если ты, не приведи Господь, не такой, как они, если есть в тебе хоть крупица таланта, ума, желание что-то узнать, открыть, изобрести, написать, сотворить или просто сказать, что ты не хочешь быть среди этих урок, что ты не хочешь принадлежать ни к какой банде, ты сразу станешь у них шибко умным, тебя заплюют, затрут, обольют помоями, не дадут тебе ничего сделать, убьют на дуэли, заставят жрать баланду во Владимирской пересылке, стоять у метро с пачкой сигарет и бутылкой водки, сожгут твою библиотеку, в школе твоего ребенка затравят прыщавые ублюдки, в армии доведут сына до того, что не только себе пустит пулю в рот, но еще и пятерых заодно уложит. — Здесь нечего больше ждать, — повторяла Маша, закрыв глаза, сжимая ладонями виски, — на этой стране лежит проклятие, здесь ничего другого не будет, никогда не будет, тебе дадут жрать, набить пузо до отвала, но почувствовать себя человеком здесь не дадут никогда, жить здесь — это чувствовать себя униженным с утра до ночи, с рождения до смерти, и если не убежать сейчас, то убегать придется детям, не убегут дети, так убегут внуки. («Взятие Измаила»)

Михаил Павлович Шишкин

Святая Руссе, если среди всех пород животных, которых мы знаем здесь на земле, была бы такая, представители которой строили бы для себя тюрьмы, а затем обоюдно обыскали друг друга на эту славную пытку, не уничтожили ли бы мы ее как вид слишком жестокий, чтобы позволить ему существовать в этом мире?.. Я не верю, что существуют или существовали когда-либо в природе извращения, подобные этим тюрьмам. Прежде всего, lettre de cachet противоречит конституции государства и является признанным нарушением как закона, так и человеческой природы. Первоначально тюрьма была местом содержания под стражей, где преступника держали перед тем, как его казнить. Позднее, под влиянием некоего тиранического принципа, комуто пришла в голову ужасная мысль заставить несчастного страдать еще больше, оставив его гнить в тюрьме, вместо того чтобы казнить. Однажды императора Тиберия попросили предать суду беднягу, который томился в тюрьме в течение долгого времени. «Я бы очень сожалел об этом»,— ответил тиран.— «Как это?» — «Как же, он ведь был бы приговорен к смерти, а я бы больше не имел удовольствия знать, что он страдает». Этот Тиберий, как Вам известно, был чудовищем. Тогда как же случилось, что мы, такие тихие и кроткие, такие цивилизованные, такие милые, мы, которые живем в золотой век, так же свирепы, как этот Тиберий. Если я заслужил смерти, то пусть так и будет; я вполне готов к ней; если нет — пусть они перестанут сводить меня с ума в четырех стенах, причем с единственной целью удовлетворить мстительность двух-трех бездельников, которые заслуживали бы сотни ударов прутом... и кое-чего еще, о чем я не осмеливаюсь сказать прямо (разве не так звучит ваша песенка?). Тюрьма... тюрьма... ничего, кроме тюрьмы!.. Это все, что они знают во Франции. Вот перед Вами мягкий, приличный чсловек; он совершил одну несчастную ошибку, которую его враги раздули до чудовищных размеров, для того чтобы его погубить. И тюрьма! Но, тупицы Вы этакие, когда же Вы наконец уясните, что в характерах людской расы столько же различий, сколько существует лиц? Что существует столько же нравст-венных различий, сколько и физических? Что то, что подходит одному человеку, не подходит другому? И тем более, что то, что может излечить одного, может стать гибельным для другого, и что с вашей тюрьмой на каждом шагу Вы напоминаете Криспина, играющего доктора, который прописывает одни и те же пилюли при всех болезнях? «Но чтобы поступать так, как предлагаете Вы,— последует ответ,— нужно что-то знать о человеческих существах. Вы думаете, что мы подобны врачам, и что нам больше нечего делать, чем изучать ваши индивидуальные нужды? Эй! Поистине, какое нам дело до того, подходит это Вам или нет? То, что непригодно для одного, прекрасно для других. Вы когда-нибудь думали о том, что было бы с несчастными могильными червями, если бы не было трупов? Изучать Вас!.. Господи, стоит в это поверить — и поверишь во что угодно! А наши удовольствия? А наши театры, наши представления? Молодые дамы, которых мы содержим? Наши жены, запертые под замком? А наши с Вами дела, те маленькие секреты, которые мы прячем в рукавах?.. Что стало бы со всем этим, если бы нам пришлось сосредоточиться на изучении человека и избавиться от тюрем? Полноте, полноте, уважаемый сударь, все замечательно и так! И кроме того, самое лучшее основание из всех — оставить все так, как есть, заключается в том, что таково положение вещей уже в течение очень долгого времени».— Ага! Вы сказали это, господа! Вы сказали это, и вот почему: те, кто не связан никакими другими законами, кроме кодекса Юстиниана, должны рассуждать, как Тиберий! Что ж, Святая Руссе, Вы видите, что получается, когда меня заставляют обратиться к разуму: он несколько резковат, мой разум, не так ли?.. Но чего Вы ожидали? Это fructus belli.

Письма вечного узника

По роду деятельности и по сделанному жизненному выбору лишенные ВЕРХНЕЙ сферы человеческого бытия, служители Голубого Заведения с тем большей полнотой и жадностью жили в сфере нижней. А там владели ими и направляли их сильнейшие (кроме голода и пола) инстинкты нижней сферы: инстинкт ВЛАСТИ и инстинкт НАЖИВЫ. (Особенно — власти. В наши десятилетия она оказалась важнее денег.) Власть — это яд, известно тысячелетия. Да не приобрел бы никто и никогда материальной власти над другими! Но для человека с верою в нечто высшее надо всеми нами, и потому с сознанием своей ограниченности, власть еще не смертельна. Для людей без верхней сферы власть — это трупный яд. Им от этого заражения — нет спасенья. Помните, что пишет о власти Толстой? Иван Ильич занял такое служебное положение, при котором имел возможность погубить всякого человека, которого хотел погубить! Все без исключения люди были у него в руках, любого самого важного можно было привести к нему в качестве обвиняемого. (Да ведь это про наших голубых! Тут и добавлять нечего!) Сознание этой власти («и возможность ее смягчить» — оговаривает Толстой, но к нашим парням это уж никак не относится) составляли для него главный интерес и привлекательность службы. Что' там привлекательность! — упоительность! Ведь это же упоение — ты еще молод, ты, в скобках скажем, сопляк, совсем недавно горевали с тобой родители, не знали, куда тебя пристроить, такой дурак и учиться не хочешь, но прошел ты три годика того училища — и как же ты взлетел! как изменилось твое положение в жизни! как движенья твои изменились, и взгляд, и поворот головы! Заседает ученый совет института — ты входишь, и все замечают, все вздрагивают даже; ты не лезешь на председательское место, там пусть ректор распинается, ты сядешь сбоку, но все понимают, что главный тут — ты, спецчасть. Ты можешь пять минут посидеть и уйти, в этом твое преимущество перед профессорами, тебя могут звать более важные дела, — но потом над их решением ты поведешь бровями (или даже лучше губами) и скажешь ректору: «Нельзя. Есть соображения…» И все! И не будет! — Или ты — особист, смершевец, всего лейтенант, но старый дородный полковник, командир части, при твоем входе встает, он старается льстить тебе, угождать, он с начальником штаба не выпьет, не пригласив тебя. Это ничего, что у тебя две малых звездочки, это даже забавно: ведь твои звездочки имеют совсем другой вес, измеряются совсем по другой шкале, чем у офицеров обыкновенных (и иногда, в спецпоручениях, вам разрешается нацепить, например, и майорские, это как псевдоним, как условность). Над всеми людьми этой воинской части, или этого завода, или этого района ты имеешь власть идущую несравненно глубже, чем у командира, у директора, у секретаря райкома. Те распоряжаются их службой, заработками, добрым именем, а ты — их свободой. И никто не посмеет сказать о тебе на собрании, никто не посмеет написать о тебе в газете — да не только плохо! и хорошо — не посмеют!! Тебя, как сокровенное божество, и упоминать даже нельзя! Ты — есть, все чувствуют тебя! — но тебя как бы и нет! И поэтому — ты выше открытой власти с тех пор, как прикрылся этой небесной фуражкой. Что ТЫ делаешь — никто не смеет проверить, но всякий человек подлежит твоей проверке. Оттого перед простыми так называемыми гражданами (а для тебя — просто чурками) достойнее всего иметь загадочное глубокомысленное выражение. Ведь один ты знаешь спецсоображения, больше никто. И поэтому ты всегда прав. В одном только никогда не забывайся: и ты был бы такой же чуркой, если б не посчастливилось тебе стать звенышком Органов — этого гибкого, цельного, живого существа, обитающего в государстве, как солитер в человеке — и все твое теперь! все для тебя! — но только будь верен Органам! За тебя всегда заступятся! И всякого обидчика тебе помогут проглотить! И всякую помеху упразднить с дороги! Но — будь верен Органам! Делай все, что велят! Обдумают за тебя и твое место … Ничему не удивляйся: истинное назначение людей и истинные ранги людям знают только Органы, остальным просто дают поиграть: какой-нибудь там заслуженный деятель искусства или герой социалистических полей, а — дунь, и нет его.

Архипелаг ГУЛаг

Ответ находим в отрицании, а значит, сами выбираем пустоту. Стоит однажды сказать «да» мгновению — награда безгранична. Это «да» вырастает в цепь согласия, которой нет конца. Сказать «да» одному мгновению значит сказать «да» всему сущему.

Пробуждение жизни

Вот я и приехал, мама... С праздником. Надо было, конечно, раньше приехать, но я как-то всё был занят... Дела какие-то, суета какая-то всё. А помнишь, как я из больницы удрал, чтобы тебя с 8 Марта поздравить? Я тогда на медсестре жениться обещал, чтобы она мне куртку с ботинками выдала. И вот, тебя уже нет. И сказать некому: "Сыночек, не пей из копытца - козлёночком станешь". Женщин много, а сказать некому. Все время ищу такую, как ты, а такой, как ты, больше нет. (Монолог на могиле матери

Мамы

Тому, кто хочет понять природу красоты, надо первым делом задать себе вопрос: где она находится? Можно ли считать, что она — где-то в женщине, которая кажется прекрасной? Можно ли сказать, что красота, например, в чертах ее лица? Или в фигуре?Как утверждает наука, мозг получает поток информации от органов чувств, в данном случае — от глаз, и без интерпретаций, которые делает визуальный кортекс, это просто хаотическая последовательность цветных пятен, оцифрованная зрительным трактом в нервные импульсы. Дураку понятно, что никакой красоты там нет, и через глаза она в человека не проникает. Говоря технически, красота — это интерпретация, которая возникает в сознании пациента. Что называется, in the eye of the beholder.Красота не принадлежит женщине и не является ее собственным свойством — просто в определенную пору жизни ее лицо отражает красоту, как оконное стекло — невидимое за крышами домов солнце. Поэтому нельзя сказать, что женская красота со временем увядает — просто солнце уходит дальше, и его начинают отражать окна других домов. Но солнце, как известно, вовсе не в стеклах, на которые мы смотрим. Оно в нас.

Священная книга оборотня

Не сказать, чтоб история русских революционеров дала нам лучшие примеры твердости. Но тут и сравнения нет, потому что наши революционеры никогда не знавали, что такое настоящее хорошее следствие с пятьюдесятью двумя приемами. Шешковский не истязал Радищева. И Радищев, по обычаю того времени прекрасно знал, что сыновья его все так же будут служить гвардейскими офицерами, и никто не перешибет их жизни. И родового поместья Радищева никто не конфискует. И все же в своем коротком двухнедельном следствии этот выдающийся человек отрекся от убеждений своих, от книги — и просил пощады. Николай I не имел догадки арестовать декабристских жен, заставить их кричать в соседнем кабинете или самих декабристов подвергнуть пыткам — но он не имел на то и надобности. Даже Рылеев «отвечал пространно, откровенно, ничего не утаивая». Даже Пестель раскололся и назвал своих товарищей (еще вольных), кому поручил закопать «Русскую правду», и самое место закопки. Редкие, как Лунин, блистали неуважением и презрением к следственной комиссии. Большинство же держалось бездарно, запутывали друг друга, многие униженно просили о прощении! Завалишин все валил на Рылеева. Е. П. Оболенский и С. П. Трубецкой поспешили даже оговорить Грибоедова, — чему и Николай I не поверил. Бакунин в «Исповеди» униженно самооплевывался перед Николаем I и тем избежал смертной казни. Ничтожность духа? Или революционная хитрость? Казалось бы — что' за избранные по самоотверженности должны были быть люди, взявшиеся убить Александра II? Они ведь знали, на что шли! Но вот Гриневицкий разделил участь царя, а Рысаков остался жив и попал в руки следствия. И в ТОТ ЖЕ ДЕНЬ он уже заваливал явочные квартиры и участников заговора, в страхе за свою молоденькую жизнь он спешил сообщить правительству больше сведений, чем то могло в нем предполагать! Он захлебывался от раскаяния, он предлагал «разоблачить все тайны анархистов». В конце же прошлого века и в начале нынешнего жандармский офицер тотчас брал вопрос НАЗАД, если подследственный находил его неуместным или вторгающимся в область интимного. — Когда в Крестах в 1938 году старого политкаторжанина Зеленского выпороли шомполами, как мальчишке сняв штаны, он расплакался в камере: «Царский следователь не смел мне даже ТЫ сказать!»

Архипелаг ГУЛаг

Это действительно странно, видеть лагуну, которая превращается в Атлантический океан, видеть зелёную вспышку, когда последний луч солнца исчезает за горой, что должно символизировать мою влюблённость (я не чувствую этого… и я тот час начинаю рассуждать о мифологических заблуждениях и т. п.) я хочу сказать, эта круглая штука, которая крутится сама по себе, чуть ближе к солнцу, относительно одних, чуть дальше, по сравнению с другими, покрытая водой и растениями, которые могут как исцелить, так и убить меня, животные, которые могут и приласкать и наброситься на меня, люди, которые могут сделать тоже самое…(которых мне предполагается воспринимать, как часть себя) я имею в виду, все это, плавающее в пространстве, пределы которого ещё предстоит обнаружить, и я замираю и раздумываю, и я заинтригована и сосредоточена, и чувствую робость (это обычное дело в последнее время) я сижу несколько минут и выражаю самую глубокую благодарность, какую могу преподнести этому огромному круглому загадочному дающему жизнь комку грязи и красоты, я хочу сказать, мне легко говорить и думать, что период выживания позади.

Аланис Мориссетт

Отвечающий: Да, я знаю, кто вы.Доктор: (буквально вываливается из ТАРДИС) Ну, вот мы и здесь! Лондон. Земля. Солнечная система. Получилось! (замечает ошарашенных Джекки и Микки) Джекки, Микки! Надо же! Нет, нет, нет, нет, нет, стойте. Подождите. Мне нужно вам что-то сказать. Было что-то, что я должен был вам сказать. Что-то важное. Что же это было? (хватает обоих за плечи, опираясь на них) Нет, стойте, стойте. Ш-ш-ш-ш-ш…. О, знаю! (расплывается в улыбке) Веселого Рождества! (падает в обморок)Микки: Но кто он? Где Доктор?Роза: Вот он — прямо перед тобой. Это Доктор.Джекки: Что ты имеешь в виду — «это Доктор»? Доктор КТО?Джекки: (Услышав о том, что у Доктора два сердца) А чего ещё у него два?Джекки: Я буду убита ёлкой!Доктор: Моя голова! Мои нейроны разрушаются! Мне надо...Джекки: Что тебе надо?Доктор: Мне надо... Джекки: Просто скажи. Скажи мне. Доктор: Мне надо... Джекки: Обезболевающее? Доктор: Мне надо...Джекки: Тебе нужен аспирин?Доктор: Мне надо... Джекки: Кодеин? Парацетамол? О, не знаю, Пепто-Бисмол? Доктор: Мне надо...Джекки: Жидкий парафин? Витамин С? Витамин Д? Витамин Е?Доктор: Мне надо...Джекки: Это еда? Что-нибудь простое. Тарелка супа. Хорошая тарелка супа? Суп и сэндвич? Суп и маленький сэндвич?!Доктор: (взрывается) Мне надо, чтобы ты заткнулась!Джекки: (обижается) О, он не так уж сильно изменился, правда?Доктор: У нас мало времени. Если есть рыба-лоцман… (находит в кармане халата яблоко) Почему в моем халате яблоко?Джекки: О, это Говард. Прости. Доктор: Он хранит яблоки у себя в халате?Джекки: Он может проголодаться. Доктор: Что, он может проголодаться во сне?Джекки: Иногда.Харриет Джонс: Алекс - моя правая рука. (поворачивается к Алексу) Я не привыкла иметь правую руку, но мне нравится. Алекс: Мне тоже.Даниель Ливеллин: Вы говорите о пришельцах как об установленом факте.Харриет Джонс: Моя автобиография запрещена Актом Парламента.Майор Блейк: Президент настаивает на том, чтобы контроль над ситуацией передали ему.Харриет Джонс: Можете ответить Президенту. И используйте, пожалуйста, эти самые слова: «Он мне не босс, и он не может превратить это в войну».Даниель Ливеллин: Но если они не с поверхности, тогда они могут вообще не с Марса. Возможно, они совсем не марсиане.Майор Блейк: Конечно нет. Марсиане выглядят совсем не так. Харриет Джонс: Я полагаю, у нас нет Кода 9? Никаких следов Доктора?Майор Блейк: Пока ничего. Вы встречались с ним, не так ли? Больше похож на легенду! Харриет Джонс: (рассеяно кивает) Он и есть легенда. (размышляя) Подвести его... (пауза) Что с Торчвудом? Я понимаю, что мне не положено знать, о них даже ООН не знает. Но если когда-либо мы нуждались в Торчвуде, то это сейчас. Майор Блейк: Я не могу принять ответственность… Харриет Джонс: Я могу.(Треть населения Земли стоит на краю крыш, готовая прыгнуть)Харриет Джонс: (во время экстренного вещания) Едва ли это речь Королевы. Боюсь, она была отменена. (кому-то за кадром) Мы выясняли насчёт королевской семьи? (пауза) А. (пауза) Они на крыше.(После того, как вождь Сикораксов сказал, что Роза должна говорить за планету Земля)

Десятый Доктор — Сезон 2

Оставьте комментарий

А Б В Г Д Е Ё Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я